Спустя тыщу-другую лет (а именно - два месяца) пришло время (неужели?) наконец-то написать о прочитанной книге. Точнее, скорей, - запилить подборку особо важных, по моему мнению, фрагментов.
Что со мной сделала эта книга?
Она меня пронигредила - это в первую очередь. Открыла то, каким выглядел (или, хотя бы чисто теоретически, мог выглядеть) Феликс со стороны; вывела на свет его жирно-ленивую и алчную стороны. Я чувствовал себя дискомфортно (жгуче дискомфортно) в течении как минимум недели, в результате чего некий сдвиг реально произошёл, но что конкретно это было, я сказать не в состоянии. Самым неприятным было думать, что я способен на закабаление. Но вот это, кстати, до сих пор вопрос открытый. Тем не менее, ненавязчивое паразитирование явно имело место быть. Всё же, надеюсь, Харцвальд не был "концлагерем". Впервые довелось, в общем-то, всерьёз так задуматься о том, сколько и где Феликс наврал, пытаясь представить дело нужным ему образом, показать себя с лучшей стороны, чем на самом деле.
Книга прям ребром поставила вопрос о том, сколько был в Феликсе геройского, а сколько - обычного человеческого, тянущегося к комфорту. О последнем и так известно (к гадалке не ходи), но тут я впервые увидела конкретный пример, случай, как это выглядело со стороны. Чуть что, какие проблемы - сразу лицо скучнеет и начинаются напряги; это и сейчас так.
Это желание со всеми общаться хорошо и ровненько... Больше дюмачечего, чем во мне нынешней. Если правда тот случай с обидкой напополам с истерикой, то просто ололо товарищи, просто ололо, что тут ещё добавить... У меня щас мама подобным образом себя ведёт. По этому поводу я могу сказать только то, что подобное поведение уныло и являет собой "деццкесад".
Достаточно ярко были явлены мои постоянные страхи, и до сих пор сидящие довольно глубоко. Неизбывные опасения за свою жизнь, тревога, подозрения, что где-то кто-то следит и что я не в безопасности, недолговременность, неустойчивость жизни и мира...
Ещё прочное знание, что, как бы хорошо ты ни поступил, найдётся тот г-нюк, который поставит тебя и твои благие намерения под сомнения. Связанна с этим растерянность, нежелание как-либо проявляться. Ощущение подавленности, несвободы... Впрочем, этот вот последний абзац не факт, что вытекает именно из этой книги. Хотя... это скорее моё отношение к автору этой книги в целом.
Во-вторых, это книга вернула мне уважительное отношение к астрологии. Такое - серьёзное отношение... Просто Вульф говорит о своей работе так, как и должно профессионалу - с уважением; чувствуется, как подробно он её изучал, как внимательно занимается своими расчётами; это не может не передаться. Отношение к астрологии как к какой-то придури исчезает. Раньше к этой науке отношение у меня было отторгающее... Может, кстати, как раз и по той причине, что в прошлой жизни я слишком на неё опирался. У меня и сейчас есть какая-то подобная движуха - желание предусмотреть всё заранее, принять во внимание информацию свыше, чтобы избежать по возможности ошибок... Фигово то, что зачастую это множит нерешительность и способствует фатализму (или чему-то похожему на него). Как с этим быть сейчас, я до сих пор не знаю. Это из числа тех вопросов, которые просто-напросто сводят с ума. Учитывают ли звёзды, когда их о чём-то спрашивают, тот факт, что человек к ним прислушается и вследствие этого, возможно, поменяет свою линию поведения? Что они в итоге показывают - эту изменённую линию поведения или нет? Насколько человек реально вне предопределения относительно того, что говорят звёзды? Лучше об этом не думать, а то можно и свихнуться. Стараюсь изо всех сил. Прогнозами вообще не интересуюсь - ну их в баню.
Кстати, судя по всему, господин астролог установил точную дату рождения Гиммлера (по часам). Жаль, не передал её нам)
Что до самого субъекта повествования, то он был человек несколько... истеричный. Я стараюсь щас говорить максимально отстранённо, без предосуждения. Просто, мне кажется, он реально был таким. Это заметно уже по интонации повествования... В принципе, если это так, его можно понять - он, всё-таки, был и в настоящем концлагере. Всё же, мне кажется, он и до концлагеря был таким, несколько нервическим. У него куда более "безличный", "научный" стиль письма, чем у Феликса, например. Обращает внимание на всякие интерьеры и окружающую обстановку, выписывает их (что Феликса не интересует, кажется, совсем).
Ну и относительно совсем уже мелочей... Непонятно, где друг Феликса Брандт, а где Карл Брандт. Последний должен бы появиться только в самом конце, во время еврейских переговоров... А Вильгельм, непонятно за что, именует Рудольфа "доктором" Брандтом уже с начала повествования. В чём дело? Загадка. Кстати, описывает Рудольфа (и тут уже никаких сомнений, что именно его) он в высшей степени мило и, я бы даже сказал, романтично - налицо явные симпатии. В чём-то их ситуации были схожи.
("Напротив меня сидел доктор Рудольф Брандт, адъютант и личный секретарь Гиммлера, к тому же начальник департамента правительственного ведомства со званием штандартенфюрера СС. Его близорукие глаза из-под увеличительных стекол очков внимательно присматривались ко мне, в то время как Гиммлер, Киррмайер и Занне вели оживленный разговор, в котором и я принимал посильное участие. Мертвенно-бледный цвет лица Гиммлера выделял его из всех сидевших за тем столом как человека, обремененного многими тяжелыми обязанностями. Если не считать его и Брандта, все гости выглядели свежими, здоровыми, упитанными. Задумчивые, грустные глаза доктора Брандта должны были на своем веку перевидать столько ужасных вещей. И, несмотря на это, он был идеалистом, притом верой и правдой служил Гиммлеру. За обедом этот сумрачный человек не проронил ни единого слова. Рядом с Брандтом сидели две молодые дамы, его секретари.")
Больше же всех он одобряет, кажется, Шелленберга (как человека деятельного и неунывающего. Ну и Керстен Шелленбергу тоже не особо нравился.).
Ну а теперь к самим отрывкам. Они почти все - о Гиммлере. Со многим про себя я был не согласен или он казалось мне настолько спорным, что вообще писать не хотелось. Конечно, у меня бугурт. Часть я бы, может, и запилил, но просто забыл выделить это в тексте по ходу дела.
читать дальше
"арест Гитлера мог бы стать для Гиммлера единственной возможностью спасти себя"
"Заветной целью Гиммлера было создание люфтваффе-СС, однако этого он сделать не успел."
"В новой должности Гиммлер со всей возможной поспешностью наращивал численность ваффен-СС и, формируя фольксгренадерские дивизии, создал новый вид вооруженных сил, позднее переросший в фольксштурм (части гражданской обороны)."
(на следующий день я второй раз в своей жизни услышала слово "фольксштурм" - от своего деда)
"В астрологических вычислениях, которые я для него готовил, Гиммлера прежде всего интересовало: «Какой смертью умрет Гитлер?» и «Как долго ему осталось жить?»?»
Отвечая на эти вопросы, я говорил, что Гитлер не погибнет от рук убийц. И тогда Гиммлер мрачнел, становился угрюмым или замирал с какой-то тупой и елейной улыбкой на лице, что так не вязалось с его характером." (загадочно)
"22 июля, два дня спустя после неудавшегося покушения, мне позвонил Феликс Керстен и передал несколько срочных заказов от Гиммлера. Речь в них шла о состоянии здоровья Гитлера и о последствиях покушения на его жизнь. Керстен был настолько возбужден, что не смог закончить телефонный разговор, вместо него это сделал секретарь. Керстен требовал, чтобы я немедленно выехал в Гарцвальд. Керстен жил тогда в постоянном страхе за свою жизнь, ибо и он был причастен к заговору 20 июля; руководитель группы сопротивления доктор Лангбен был арестован еще до 20 июля, а затем гестапо схватило его друга Венцеля фон Тойченталя. Едва увидев меня, Керстен сразу стал допытываться, не грозит ли ему опасность, не лучше ли ему вернуться в Стокгольм. Я повторил свой прежний астрологический прогноз — ему вообще ничто не угрожает."
"Гиммлер потерял покой, узнав, что он еще с 20 июля 1944 года подозревается в том, что закрыл глаза на готовившийся заговор полковника Штауфеберга. За этой «клеветой» также стоял Борман, пытавшийся убедить Гитлера не только в некомпетентности Гиммлера, но и в его неблагонадежности.
До поры до времени Гиммлер отказывался верить, что Борман настолько подл и низок, хотя давно уже знал из его гороскопа, что тот представляет для него реальную опасность. Казалось бы, враждебность Бормана должна была продемонстрировать Гиммлеру непрочность его положения и побудить его осуществить свой план — арестовать Гитлера и приступить к переговорам. Но вместо этого, после неудач на Восточном фронте, Гиммлер лежал в Хоэнлихене, как считалось, с гриппом. На самом деле он был совершенно подавлен и постоянно плакал. Он просил Феликса Керстена немедленно приехать к нему. Но Керстен был поглощен своими делами в Стокгольме и не спешил на выручку Гиммлеру. Прошло четыре, а то и пять недель, прежде чем Керстен прибыл со своим «судьбоносным для Германии планом». Он убеждал меня отправиться с ним к Гиммлеру, рассчитывая на мою помощь в осуществлении своих корыстных замыслов. Мирные переговоры уже не интересовали Керстена. Он привез из Швеции длинный список лиц, находившихся в заключении, и теперь хлопотал об их освобождении. Вопрос об освобождении шведов и евреев уже обсуждался вместе с вопросом о возможности перемирия — 19 февраля, когда Шелленберг с согласия Гиммлера принимал графа Бернадотта. Керстен же преследовал свои сугубо личные интересы — он стремился обрести за границей друзей, которые смогли бы поддержать его деловые начинания." (последнее предложение такое последнее...)
"Времени у Гиммлера оставалось совсем немного. Положение было просто отчаянное. Если он не сумеет отрешиться от своих вздорных взглядов, у него одна дорога — катиться вниз, в пропасть."
"А потом Генрих Гиммлер, человек, чье имя наводило страх и ужас на миллионы людей, сказал сокрушенно, почти жалобно: «Признаюсь честно, господа, — я просто не могу этого сделать!»
Гиммлер никогда по-настоящему не занимался этим грандиозным планом, исполнение которого положило бы конец войне, дало человечеству мир и покой. Гиммлеру не хватило силы воли пожертвовать собой во имя страны, совершить то, что ждали от него миллионы немецких солдат. Не было в нем мужества закаленного ветерана, способного волевым поступком прекратить кровопролитие. От своих эсэсовцев он требовал жертвенности, но где было его самопожертвование? Не нужно было особой проницательности, чтобы понять: от Генриха Гиммлера бесполезно ждать волевого поступка, который бы облегчил участь сограждан.
И даже зловещие тучи, уже сгущавшиеся над его собственной судьбой, не смогли заставить его изменить решение. В то утро в Хоэнлихене Гиммлер окружил себя химерами собственных фантазий. Напрасно я пытался разглядеть в нем хоть какие-то приметы величия. В выражении его лица не было даже намека на мрачную суровость испанского инквизитора или беспощадность кровавого палача времен Французской революции. Гиммлер попросил меня почти жалобным тоном не настаивать на том ужасном плане, не убеждать его разорвать отношения с человеком, принесшим столько горя и страданий миллионам соотечественников. Роковые созвездия его гороскопа уже сходились на нем, и не было никакой возможности что-либо поправить. В тот момент я ощутил, какая это мука — видеть выход из положения и быть бессильным что-либо сделать. Я пережил внутренний кризис в августе 1944 года, теперь во мне назревал второй. Я мог утешать себя только тем, что испробовал и сделал все возможное.
Гиммлер прожил жалкую жизнь в своей штаб-квартире среди запятнанных кровью папок и карточек; все его существование было как бы преддверием ада. Ненавидимый, проклинаемый во всех частях света, заклейменный самой гнусной из всех земных тварей, он был теперь и самым несчастным, когда робко просил: «Не заставляйте меня что-либо вновь объяснять, не заставляйте пересказывать то, что я испытал, что пришлось пережить за последние месяцы, — я не могу этого сделать!»"
(Фрагмент, относительно которого у меня много претензий к автору. Я понимаю, ему тоже было несладко, но побыл бы он в шкуре человека, нагрёбшего от чуть ли не всех нацистов подряд! Тем более попробовал бы потусоваться с таким непробиваемым человеком как Гиммлер. Вообще Вульф, конечно, молодец, что долго уговаривал Гиммлера принять участие в заговоре, но чисто по-человечески он как-то сух, и это тоже видно, просто видно. Не ему говорить о сострадании и неравнодушии. Да, у меня бабахнуло, если хотите.)
"Керстен за все время не проронил ни слова. По правде сказать, я ожидал, что он опять начнет уговаривать Гиммлера принять его план освобождения узников-евреев. Но Керстен молчал — не из тактических соображений, не из стремления казаться непроницаемым и таинственным, а потому что увидел Гиммлера у последней черты. Увидел Гиммлера, который не знал, что делать дальше. Если Керстен внимательно слушал наш разговор, он не мог не понять, насколько плохи дела его пациента. Гиммлеру нужен был доктор, но еще больше ему был нужен пастор. А Керстен сидел неподвижно, очевидно, раздумывая о своей сделке, которая, судя по обстановке, могла и не состояться. Что же касается его пациента Гиммлера, этого исчадия ада, на своем веку пролившего столько человеческой крови, что ему было в пору в ней захлебнуться, этот человек для Керстена был всего-навсего своеобразным залогом в его деловых операциях со шведами. Профессия Керстена обязывала к состраданию. Но где были теперь его целительные руки? Гиммлер так в них сейчас нуждался! Керстен же всем своим видом демонстрировал безразличие."
"Пустые банальности Гиммлера о преданности, чести повторялись слишком часто и успели надоесть, как заезженная пластинка. Атмосфера этой гостиной мне вдруг показалась несносной; определенно там витало что-то ужасное."
"И вот состоялась секретная встреча Гиммлера, загубившего больше евреев, чем кто-либо другой за всю историю человечества, и представителя Всемирной еврейской организации, встреча, во время которой обсуждалось освобождение узников-евреев, а также возможность прекращения военных действий!"
"Керстен заверял Гиммлера, что сам по себе русский народ довольно «безобиден», а если в поместье вывесить шведский флаг, его людям, дескать, никто не причинит вреда. Однако сами люди в этом вовсе не были уверены, ибо наслушались от беженцев рассказов о тех страхах и ужасах, которые им пришлось пережить с приходом русских." (эта вечная убеждённость, что все кругом няши и что всё обойдётся)
"Но было совершенно ясно, что он лишен качеств государственного деятеля — взять хотя бы его постоянную нерешительность, он был не способен схватывать ситуацию в целом. Не то бы давно потребовал отставки Гитлера, применив, если нужно, силу, а уж потом бы приступил к переговорам. Но Гиммлер медлил, оправдывал свои колебания пустыми разговорами о преданности. Он не сознавал громадной ответственности перед немецким народом, не то давно задействовал бы отлаженный механизм СС, чтобы предотвратить или хотя бы смягчить надвигавшуюся катастрофу."
"Как я уже писал, сообщение агентства Рейтер о переговорах Гиммлера с графом Бернадоттом привлекло к себе внимание мировой общественности. Рано или поздно это непременно должно было дойти и до Гитлера. Сегодня мы знаем со слов Ханны Рейч, что Гитлер, узнав о вероломстве Гиммлера, метался от ярости как сумасшедший."
"Затем произошло нечто невероятное, что я могу описать лишь приблизительно, именно так, как это произошло. Гиммлер обратился ко мне, и в голосе его звучала не только тревога, в нем звучало раскаяние:
«Теперь я понимаю, господин Вульф, что, убеждая меня арестовать Гитлера, а затем через посредничество англичан приступить к переговорам, вы мне давали честный совет. Но теперь слишком поздно. Год назад, когда вы меня предупреждали, было самое время. Вы действовали из лучших побуждений»."
"Готовясь к этой встрече, я твердо решил сказать ему, что он сам во всем виноват.
«Теперь вы видите, господин рейхсфюрер, куда вас завела нерешительность, — начал я. — За вашу преданность от Гитлера награды не ждите». Шелленберг поддержал меня и заметил, что скорее всего Гитлера уже нет в живых."
"Был момент, мне показалось, что к Гиммлеру вернулось самообладание, но он по-прежнему был вне себя. «Что теперь будет? — крикнул он мне. — Все кончено, ничего невозможно поправить!» А затем произнес трезво и тихо: «Я должен покончить с собой, я должен покончить с собой! Как вы считаете, что я должен сделать?»
Я не ответил, и тогда он прокричал мне в лицо на своем родном гортанном мюнхенском диалекте: «Почему вы молчите? Скажите же, скажите, что я должен сделать!» И потом продолжал выкрикивать одно и то же.
Я ответил кратко: «Уезжайте из страны. Надеюсь, вы запаслись документами».
Вмешался Шелленберг, сказав, что доктор Брандт принял меры на случай любого поворота событий. Не уточнил, однако, какие меры.
«Скажите, что я должен сделать, скажите, пожалуйста!» — твердил Гиммлер, стоя передо мной, словно провинившийся школьник в ожидании порки. Он покусывал ногти и дрожащими руками совал в рот сигару. «Что я должен сделать, что я должен сделать?!» — повторял он и сам же себе отвечал: «Я должен покончить с собой, больше ничего не остается!»
Как оказалось, у Гиммлера не было никакого плана. Он предавался отчаянию, только и всего. И вот натерпевшийся от преследований нацистов астролог, испытавший на себе их застенки и тюрьмы, теперь должен был указать своему мучителю выход из абсолютно безвыходного положения.
Постепенно всхлипы прекратились, но он все еще покусывал ногти. И вдруг, бросив на меня подозрительный взгляд, Гиммлер спросил: «Что прикажете делать, если миссия Шелленберга провалится?»
«Завтра я возвращаюсь в Гамбург и буду ждать прихода англичан, — ответил я. — Нам уже слышны их пушки с той стороны Эльбы».
Шелленберг вновь вернулся к своему плану, и на этот раз получил одобрение Гиммлера.
«Я велю подготовить необходимые бумаги с тем, чтобы вы могли выехать, господин Шелленберг», — сказал Гиммлер. Затем он позвонил своему ординарцу и через него дал указания секретарю подготовить документы, удостоверяющие полномочия Шелленберга. Еще он сказал ординарцу, что желал бы переговорить с генералом Гротманом.
Казалось, Шелленберг был спасен. Но Гиммлер почти тотчас попытался отменить свое решение, ибо желал удержать Шелленберга при себе. Мертвой хваткой он вцепился в человека, который все еще пытался с немалым для себя риском и без всякой мысли о личной выгоде хоть как-то облегчить участь немецкого народа. Мне пришлось пустить в ход все свое красноречие и призвать на помощь относящуюся к делу астрологическую информацию, чтобы доказать Гиммлеру настоятельную необходимость поездки Шелленберга в Швецию.
Гиммлер и сам немного разбирался в астрологических расчетах. Ему были известны основные принципы составления гороскопа, и он умел их применять. Еще час прошел в обсуждениях, прежде чем Гиммлер уверовал в астрологическую необходимость миссии Шелленберга и окончательно утвердил ее. Затем Гиммлер изучил мою интерпретацию гороскопа и, обнаружив в нем аспекты Юпитера-Сатурна, которые он, оживленно жестикулируя, сам прокомментировал, мало-помалу успокоился. Без малейшего раздражения выслушал высказанные нами упреки в свой адрес.
Если говорить о волевых качествах, Гиммлер являл собой довольно жалкую фигуру на политическом небосклоне последних лет. Его отношение к делу в целом было порочно. Даже после того как Шелленберг неосмотрительно подставил его под удар в переговорах с Бернадоттом на датской границе, Гиммлер все еще продолжал колебаться.
Той ночью я осознал, что для Гиммлера я так и остался загадкой, что он по-настоящему не понял мои предельно ясные астрологические посылки. Он извращал их, чтобы приспособить к своим целях. Мы уже знали, что в зарубежной прессе 25 апреля было опубликовано предложение Гиммлера западным союзникам: он отдает приказ войскам, находящимся под его командованием, сложить оружие. Такое предложение было сделано без согласия Гитлера, хотя в тот момент вряд ли имелась возможность связаться с ним. Гиммлер не получил никакого ответа от союзников. Те предпочли проигнорировать предложение, исходящее от рейхсфюрера и командующего войсками СС. Предложение явно запоздало. Победа союзников была обеспечена.
В последний момент Гиммлера потянуло к друзьям. Если в Хоэнлихене состояние здоровья Гиммлера было неважным, то теперь оно было просто плачевным. С отъездом Керстена он лишился своего физического и духовного утешителя."
"В какой-то момент нашего разговора Гиммлер попросил меня прояснить некоторые личные вопросы его гороскопа. Речь шла в основном о семье, детях, о его любовнице, Лизеле Поттхас. Затем он заговорил о нашей «дружбе», сказал, что Шелленберг, Керстен, он и я должны держаться вместе." (а вот это очень грустно и напоминает кое-что)
"Посредственный чиновник, измученный сомнениями, он, как и его младшие чины, остался верен своему знамени и своей клятве. Другим его достоинством была бережливость. Когда дело касалось денег, в его гроссбухе все было расписано до последнего пфеннига. И теперь, на закате гитлеровского рейха, он превратился в чужака в этой враждебном ему мире, как и его фюрер, ожидавший конца в бункере рейхсканцелярии в Берлине. Лишь когда все было потеряно, когда можно было не бояться мести Гитлера, тогда он отрекся от своей клятвы верности."